Чума, мор и голод

Мюриэл Пейн

Оглавление

От переводчика
Предисловие
Глава I. Чума, мор и голод
Глава II. Из Москвы в Бузулук
Глава III. Жизнь в регионе, охваченном голодом
Глава IV. Преодолевая трудности
Глава V. «Коммерция» при коммунистах
Глава VI. Назад в цивилизацию
Послесловие переводчика
Об издании

---

От переводчика

Мюриэл Эми Пейн, английская медсестра, приехала в Россию в апреле 1922 года, когда в Поволжье свирепствовал голод. И хотя сама Мюриэл не была квакером, работать она приехала в квакерскую миссию, находившуюся в Бузулуке Самарской губернии. Местом работы для Мюриэл Пейн было назначено село Борское, в 60 км от Бузулука. Она отвечала за кормление 67000 голодающих в шести окрестных волостях. На её попечении было около тысячи сирот, которых она должна была разместить в детских домах, которые ей же надо было открыть здесь, и которые надо было обеспечить всем необходимым. В добавление к этому на ней лежала обязанность поддерживать три больницы. Как писала своей матери Мюриэл: «Вот это мне нравится — когда работы много, и многое предстоит сделать»!

Она попала буквально из огня да в полымя. В конце марта 1922 года медсестра Пейн закончила свою миссию в только что появившемся государстве, в Чехословакии, где она помогала в организации системы здравоохранения для детей. Узнав о голоде в России, англичанка захотела помогать голодающим в Поволжье. Вернувшись из Чехословакии в Лондон, она сразу отправилась в фонд Save The Children, участвовавший в оказании помощи голодающим России. Однако там ей сказали, что женщин они на такую работу не берут. «Тогда, — вспоминала Мюриэл Пейн, — я отправилась в Общество Друзей, где меня сразу согласились отправить в Поволжье».

Шесть месяцев, проведённые в Бузулукском уезде, убедили Мюриэл Пейн, что причина высокой смертности в России — кроме голода — ещё и ужасное состояние системы здравоохранения. Совершенно не владеющая русским языком Мюриэл Пейн смогла установить отличный контакт с местными жителями. Профессионалка, дипломированная медсестра лондонской больницы Святого Варфоломея, она тяжело переживала отсутствие института сестринской службы в России. И, если видя ужасную антисанитарию, грязь и отсутствие медикаментов, она понимала, что эти трудности поправимы, то отсутствие квалифицированных медсестёр в стране, которую она полюбила, было серьёзной проблемой.

Сергей Никитин

---

Посвящается моей матери

Предисловие

Мой издатель* (вообще-то он очень любезный человек) с самого начала сказал, что для своей книги я должна написать предисловие. «Расскажи что-то о себе: что ты делала на войне, почему решила работать за границей, что привело тебя в Россию, и так далее». Ну, то есть я должна, получается, рассказать про всё моё суровое прошлое!

* Впервые книга была издана в 1923 г. лондонским издательством Nisbet and Co Ltd. Название на языке оригинала PLAGUE, PESTILENCE AND FAMINE.

Я перечитала множество предисловий к разным книгам, извела две стопки бумаги, но всё равно на ум не шло ничего. Слушайте, я ведь медицинская сестра, а не писатель!

В общем, перед вами письма, которые я писала своей матери в 1922 году из России, где я работала в регионе, охваченном голодом. Я знаю, у моих записок есть много недостатков, за что сразу прошу прощения у читателя. Пускай истории мои шероховатые и отрывочные, но они, по крайней мере, дают некоторое представление о трагедии, описать которую могут лишь те, кто — как и я — оказался в то время в тех краях. Вы не найдёте в моей книге никаких ярких описаний. Если они вам нужны, то просто присядьте минут на пять, вообразите себе самые жуткие вещи, на которые только способна ваша фантазия: чума, мор и голод в краю, отринутом господом Богом. Но и в этом случае, боюсь, вам не удастся представить себе все те страдания, которые русский народ перенёс в 1922 году. Я, во всяком случае, не смогла их описать, для меня они неописуемы.

С голодом теперь уже фактически покончено, но ситуация с медицинской точки зрения, если мы говорим о заболеваниях, об уровне здравоохранения, по-прежнему весьма плачевая. Миллионы людей, чья жизнеспособность ослаблена голодом, пришедшим после страшных шести лет революций и войн, теперь легко могут стать жертвами эпидемий. Они столкнулись с опасными болезнями, которые в Англии уже давно забыты потому, что наша система здравоохранения отлично работает. Болезни эти беспрепятственно распространяются среди 120 миллионов человек, населяющих Россию, где мало больниц, где очевиден недостаток медицинского образования, и система врачебного и сестринского ухода явно не на высоте. Мы, живя в Англии, с её развитой медициной, с повсеместным соблюдением санитарных правил, считаем само собой разумеющимся, что нам нечего опасаться этих болезней. Наше часто критикуемое министерство здравоохранения осуществляет свою деятельность в гигантских зданиях, которые заставляют трепетать от восхищения и благоговения непосвященных. Все эти многочисленные отделения, коридоры, двери в медицинских учреждениях, — всё это способствует тому, что в нашей стране нет, по крайней мере, эпидемий, которые есть в России.

Говорят, что наше разделение медицинских работников на отделения по специальностям возмутительна, что если у врача 3000 пациентов, то как же он может гарантировать внимательный подход к каждому? И в самом деле, — как? А вот в России один врач на 100000 пациентов — норма. Именно так, — норма. И половина этих замечательных врачей умерли на своём посту в прошлом году — по причине недоедания, от голода они умерли. Во всей мрачной истории российского голода есть одна яркая страница — это рассказ о том, как русским помогли европейцы и американцы. В то время как политики во властных структурах пререкались и спорили, обычные граждане, наплевав на вопросы политики, несли свои деньги во всевозможные фонды, которые отправляли продовольствие собратьям, попавшим в ужасную беду. Я и сейчас думаю, что большинство из тех, кто давал деньги, не могли до конца осознать, что там, где царил голод, — там не было просто решительно НИЧЕГО. Что в этой промерзшей от лютого зимнего мороза стране можно ехать или скакать сотню за сотней километров, и не найти ни грамма муки, ни ложки сахара, ни капли молока. У людей не было ни единой спички, ни иголки, ни макового зёрнышка. Оставалось только вот что: солома и глина, толчёная трава, да кора с деревьев.

Страдания закончились. Голод — в прошлом. Люди остались. Миллионы русских, в том числе — больше трёх миллионов детей, осиротевших в результате голода. Они потенциальные жертвы всевозможных болезней, их дети ужасно страдают, потому что в стране нет врачей, нет медсестёр, нет лекарств.

Неужели мы, англичане, с нашими прекрасно оборудованными больницами, с нашими знаниями как в терапии, так и в хирургии, с нашей великолепно организованной профилактикой болезней, с нашими лучшими в мире медсёстрами, неужели мы не сделаем ничего для того, чтобы облегчить их участь? Мы что, так и будем сидеть сложа руки, пока страдания, которые спокойно можно предотвратить, будут продолжаться? Мы так и не сдвинемся с места, надеясь, что в России как-то всё само рассосётся, или мы будем ждать, что там придёт новая власть, которую мы будем готовы поддержать?

Ведь думающий мир постепенно приходит к пониманию, что в мире есть одна нация — человечество, и что дитя есть существо наднациональное, что ребёнок никогда ни в чём не виноват, какие бы обвинения не выдвигались в этот момент в отношении взрослых.

Так что, дорогой читатель, какими бы ни были твои взгляды в отношении политических систем, как бы ты ни ненавидел Россию, что бы ты ни думал о тяжести преступлений, предательств, несправедливости и запущенности, в коих погрязли русские, какими бы ни были вероисповедание твоё и национальность, когда перелистнёшь ты последнюю страницу моей книги (которую я скромно публикую), поставь себя — хоть на мгновение — на место русского ребёнка, этого маленького больного человека.

Вот и сегодня, когда я заношу перо над бумагой, собираясь завершить написание этого предисловия, взгляд мой упал на заголовок в газете: «В России бушует малярия — жизнь пятнадцати миллионов в опасности». Далее в этой заметке пишется, что запасы хинина в Европе иссякают, что лекарство есть в США и Японии, но его надо оттуда привезти. Шесть последних лет русские сталкивались с подобными проблемами, и лишь те, кто уже видел этот ужас своими глазами, могут оценить страдания, которые выпадут на долю русских врачей и медсестёр, могут представить, какой адский труд им предстоит.

И потом — есть опасность распространения этой болезни в другие европейские государства, в том числе и в нашу страну. Эти рассуждения чисто эгоистичные, но очень важные. Известно, что ежегодно на возведение противохолерных заграждений на границах России с Польшей и Чехословакией тратятся тысячи фунтов! Людей проверяют прежде, чем им разрешают пересечь границу — на предмет отсутствия заболевания и отсутствия предметов, которые могли бы быть переносчиками заразы. В 1922 году в России ввели ограничения на перемещение во избежание распространения холеры: передвижение между какими-то регионами разрешалось лишь тем, кто был привит. Привитые должны были предъявлять справки о прививках, эти документы проверялись на железной дороге столь же строго, как и железнодорожные билеты. Тех, у кого справки не было, ссаживали с поезда и отправляли обратно. Но совершенно ничего не делалось для того, чтобы научить людей мерам предосторожности в тех краях, где бушевала холера.

Куда ни кинь взгляд, в российских деревнях повсюду грязь и убожество. Отчасти это объясняется необразованностью людей, и отчасти теми жуткими условиями жизни, какие царили в стране последние годы: всё заплыло в грязище. Россия в этом не одинока: в других странах такое тоже встречается.

У меня остались два самых сильных впечатления от моей работы там. Во-первых, понимание того, что в России существует такая вещь, как советский идеал. Нет ничего более трагичного, на мой взгляд, чем положение истинных коммунистов. Потому что там есть такие люди, которые не просто сидят и мечтают о прекрасной и счастливой России будущего, но есть и те, кто работает на благо страны, порой бесплатно, не получая благодарности, работает денно и нощно, без выходных, невзирая на своё здоровье. Они по-прежнему надеются, и, думаю, молятся, понимая в глубине души свою причастность к страданиям народа. Они продолжают свою борьбу, в попытке преодолеть насилие, творимое другими, тоже коммунистами, которые, казалось бы, должны были бы быть им союзниками, — но пропасть лежит между ними. И западные критики мажут этих энтузиастов той же чёрной краской, какой мажут всех коммунистов! Ведь у остального мира нет времени вдаваться в детали и пытаться отделить одних от других!

А во-вторых, есть ещё одна группа: это маленькие дети, спасённые от голодной смерти. В одной такой группе старший по возрасту ребёнок держал речь, в которой благодарил Англию за помощь. В самом конце своего выступления он сказал: «Мы, русские дети, благодарим народ Англии, мы вас не забудем, нет, ни за что не забудем, мы будем помнить об этом до самой смерти».

Что касается взглядов, изложенных в этой книге, то я могу сказать, что работа медсестры всегда вне политики, вне религий, всегда — образец интернационализма. Наверно, можно сказать, что мы — сёстры — смотрим на всемирный экран некоего глобального кинотеатра, и для нас он гораздо шире, чем для иных зрителей. В любом случае, взгляд мой искренний, и я расскажу вам о том, что я увидела за шесть месяцев работы в Советской России.

М. Э. П.

Лондон, июль 1923 г.

Глава I. Чума, мор и голод

Из Лондона в Москву

Прага

4 февраля 1922

Я возвращаюсь домой для трёхмесячного отдыха. Мы только что завершили создание организации детского здравоохранения в Чехословакии и успешно передали дело в руки Чешского Красного Креста и министерства здравоохранения.

Жди меня в понедельник. Я прибуду в Лондон в субботу, но у меня там будут кое-какие дела по работе.

 

Лондон

14 февраля 1922

Для тебя это будет сильным ударом! Мой трёхмесячный отдых уже закончился самым внезапным образом. Забастовка германских железнодорожников задержала меня на неделю в Праге, и это привело к тому, что я, полная энергии, по прибытии в Лондон тотчас отправилась в Фонд спасения детей и предложила свои услуги для работы в России. Теперь все только и говорят о голоде, и у меня такое ощущение, что Россия — то место, где я сейчас хочу быть. Милая дама в офисе Фонда не была в восторге от моего предложения, сказав мне, что женщин они в Россию не посылают. «Это не место для женщин», — сказала она, добавив, мол, дескать, разве мне самой не понятно, что работа там невероятно опасна, и всё в таком же духе.

Я с ней распрощалась, но это несерьёзное препятствие на моём пути только раззадорило меня, да ещё и настолько, что я потратила два с половиной шиллинга на такси, которое быстро доставило меня к зданию Общества Друзей.

Там меня представили секретарю, которой я предложила свои услуги и перечислила все свои специальности: квалифицированная медсестра, патронажная сестра, специалист по организации поликлиник, добавив, что умею печатать на машинке, правда, неважно, и, порой, делаю ошибки в правописании, но зато я умею управлять фордовским грузовиком, неприхотлива в быту, вынослива как лошадь. И ещё я только что приехала из Чехословакии, где занималась восстановлением системы здравоохранения.

Одним словом, здесь-то и закончился мой трёхмесячный отпуск. Я отправляюсь в Россию, но прежде — увижусь с тобой во вторник.

 

28 февраля 1922

Как ты знаешь, я приехала сюда в надежде собрать кое-какой инструмент для России в спокойной обстановке. А в офисе меня познакомили с содержанием двух телеграмм из Варшавы, которые сообщали об ужасающей ситуацией с сотрудниками квакерского офиса в Польше. Они умоляли Лондон послать медсестёр безотлагательно, иначе все сотрудники умрут от тифа при полном отсутствии медперсонала. Мне оставалось только одно — сказать, что выезжаю немедленно.

Поскольку большевики на тот момент всё ещё не выдали мне визу, я подумала, что было бы неплохо пожить недельку в Польше, в ожидании этой визы. Красин* пообещал переслать мою визу в квакерскую миссию в Польше, как только документ будет готов.

* Л. Б. Красин (1870‒1926). В 1920—1923 годах полпред и торгпред Советской России в Великобритании

Остаток дня прошёл в необыкновенной спешке, суете и в сборах инструментов. Я металась по Лондону буквально как скаковая лошадь, — до 19 часов.

 

Позже в тот же день — из поезда

В офисе я появилась настолько рано, насколько это было возможно, — свадьба принцессы Мэри в этот день усложняла многое. Буквально все помогали мне в сборах, и я выехала из офиса квакеров на Чансери-лейн с карманами, набитыми баночками консервов Brand’s Essence и Valentine’s Meat Juice.

Кругом были толпы, и пробраться на вокзал было очень непросто. Мой поезд отходил в 14.00, а я в половину второго была всё ещё в такси, для которого любезный полицейский пытался пробить путь в толпе на Стрэнде. У меня даже не было времени, чтобы позвонить тебе и попрощаться. Плитку мне тоже купить не удалось, но зато я смогла приобрести метилированный спирт и пишущую машинку. Мне удалось купить гвозди и молоток, а вот брюки мои, как оказалось, сшиты были из некачественной ткани, пальто же и вовсе где-то затерялось — я отправилась без него.

Ехала я во втором классе. Когда пересекали пролив из Дувра до Остенде, нас слегка штормило. Я познакомилась с двумя спутниками: милая дама в кружевах и приятный русский, живший в Англии уже 20 лет. Они ехали на Лейпцигскую ярмарку. Русский сказал, что его родня живёт недалеко от Москвы, и он шлёт им продуктовые посылки по программе АРА. Носильщик был очень приветливый, помогал вытаскивать все мои вещи в 3 утра, для осмотра при пересечении границы.

Потом весь вечер я ходила по составу, смотрела безо всякой зависти на богатых пассажиров, путешествующих в спальных вагонах. Небольшая мзда проводнику помогла мне получить купе с умывальником. Спала хорошо, хотя вагон был весьма набит.

Это письмо отправит из Берлина моя спутница — та, что в кружевах.

 

Варшава

8 марта 1922

Я здесь уже неделю, но бумаги всё ещё не пришли. Ухаживаю за двумя тифозными больными.

Квакерская миссия тут занимается исключительно замечательной работой — распахивают землю, сеют для беженцев. И почти вся эта работа делается английскими женщинами, они как будто какого-то особого типа. Польские власти предоставили 4000 лошадей для вспашки. На квакерском складе в Варшаве кипит работа: расфасовывается зерно для более чем 80000 семейств — беженцев.

А ещё квакерская миссия выдаёт каждому бедному семейству из числа беженцев по овце, при этом каждой деревне, где проживают беженцы, выдаётся ещё и баран.

В этих краях просто разгул тифа. В одном из лагерей размещены 150 польских врачей и медсестёр, заразившихся тифом. Квакеры подали заявку с просьбой прислать 40 врачей, а приехали только пять. Тысячи заразившихся тифом не могут быть помещены в тифозные бараки: мест нет, в наличии только 90 коек.

Методы борьбы с распространением тифа в этой стране довольно своеобразные. Дезинфекционная станция имеет пропускную способность 500 человек в день. Беженцы же прибывают в среднем по 2000 человек в день. Большое помещение заставлено ярусами коек, прибывшие с поезда беженцы оставляют тут свои грязные котомки. Таким образом, основательно инфицировав постели, все прибывшие мужчины, женщины и дети рядами и колоннами отправляются в дезинфекционные камеры и моются, а потом укладывают свои продезинфицированные тела на завшивленные койки, и пребывают там в карантине пять дней. Известно, что инкубационный период у тифа восемь дней… Неудивительно, что тиф распространяется с небывалой скоростью.

Это российские беженцы, но теперь они — польские подданные. Они покинули свои родные края в 1915 и 1916 годах, когда германские войска вступили в эту часть Российской империи, — люди эвакуировались в Поволжье. Они жили в тех краях пять лет, до сентября 1921 года, когда нехватка продовольствия и страх надвигающегося голода (а он к тому времени уже разразился в той части России) не заставили их подумать о возвращении в свои собственные дома. Им было невдомёк, что через их родные деревни огненным колесом прокатились сражения: сначала германские войска там сражались с русской армией, а позднее, в 1920 году, большевики, чуть было не дошедшие до Варшавы, были выбиты польской армией. От некогда мирных селений ничего не осталось. Беженцы, преодолевшие более 3 тысяч километров, вернулись к руинам — их домов больше не было. Большинство ютятся теперь в землянках, и санитарные условия, понятно, ужасные. Около двух миллионов беженцев вернулись, и ожидается, что ещё один миллион на подходе.

Шалаши и землянки, вырытые беженцами, можно найти на всём их пути от Волги до польской границы. Обитатели этих жилищ сменяются по мере того, как одна семья решает двигаться дальше, а новое семейство приходит с востока, зачастую принося с собой целый букет различных болезней. Именно поэтому тиф и другие заболевания распространятся с такой скоростью.

Многие беженцы прибывают по железной дороге. Люди едут в теплушках, в неотапливаемых скотовозках. Условия там просто ужасные: мы слышали жуткие истории о том, что чуть ли не четверть из этих пассажиров замерзали в пути насмерть.

Польские власти разместили пункты питания на границе. Кроме того, каждому семейству выдаётся пиломатериал на строительство домов. Однако мужчины, прибывшие издалека, настолько обессилены, что просто неспособны заниматься физическим трудом. Да и перевезти пиломатериалы нет никакой возможности — лошадей беженцам никто не предоставляет. Вот и получается, что щедрый подарок польских властей не очень помогает.

Американская АРА* и Британская миссия помощи делают большую работу в этих краях.

* Американская администрация помощи (АРА) — негосударственная организация в США. Активно участвовала в оказании помощи Советской России в ликвидации голода 1921—1923 годов. Руководителем организации был Герберт Гувер. — прим. ред.

Несколько дней назад я посетила одну интересную организацию, некогда бывшую Российским отделением Красного Креста, — она находится в Варшаве. Организатором дел там является госпожа Л. Они оказывают помощь группе русских интеллигентов, покинувших Россию после большевистской революции, — около 3000 человек. Поляки выделили для них полуразрушенное здание с маленькими, тесными каморками, позади которого есть большой двор. Каждый день около 2000 человек получают здесь питание. Там есть швейная мастерская, в которой около 30 женщин что-то шьют на машинках, все они — знатных сословий. Мастерская находится в комнате, которая настолько мала, что работницы сидят в ней вплотную друг к другу, так что даже проход в соседнее помещение, где разрезают материал, затруднителен. В этой комнатушке, как и в других, на ночь располагаются люди, причём заселённость явно превышает нормы как минимум в десять раз. Спят повсюду: на полу, на столах, даже на стульях, где только можно приютиться на ночь.

Когда я туда пришла, то увидела седовласого старика. Это был князь З., он колол дрова. Две русские княгини готовили похлёбку на кухне. Женщины уже обрели некоторый опыт, поскольку занимались этим последние два года. Два профессора из петербургского университета работали клерками в маленьком офисе, в то время как секретарской работой занимался бывший сотрудник министерства иностранных дел царской России.