Век разума | Томас Пейн

Томас Пейн

Век разума

РЕВОЛЮЦИОНЕР, ДЕИСТ, КВАКЕР: ТРИ ПОРТРЕТА ТОМАСА ПЕЙНА

«Я не знаю, есть ли на свете человек, оказавший за последние тридцать лет большее влияние на людей и дела этого мира, чем Томас Пейн», – писал в 1805 году первый вице-президент и второй президент США, один из отцов-основателей Американской республики, Джон Адамс. Вырванные из контекста, эти строки как будто свидетельствуют о признании и уважении, в действительности же Адамс иронизировал по поводу того, что с лёгкой руки Пейна эти последние десятилетия окрестили «Веком разума», в то время как «это век чего угодно только не разума». «Назовите его тогда уж Веком Пейна», – сердито заключает Адамс, давая понять, что плоха та эпоха, которая заслуживает зваться в честь личности со столь сомнительной репутацией(1).

И тем не менее «Век Пейна» – это отнюдь не преувеличение. Томас Пейн (1737–1809) действительно был настоящим властителем дум и одним из самых блестящих авторов эры памфлетов; его строки служили вдохновляющим руководством к действию и жизненным кредо для поборников свободы по обе стороны Атлантики. Американский просветитель, активный участник двух революций, апологет республиканизма и прав человека, Пейн по праву считается одним из основоположников современной демократии: его работы и в настоящее время активно переиздаются, и на них охотно ссылаются либералы, социалисты и анархисты. Для англоязычных стран Пейн стал примерно тем же, чем являлся Маркс для континентальной Европы. В США Пейна называют «забытым отцом-основателем» и «крёстным отцом Америки», подчеркивая тем самым его вклад в становление американской государственности.

Джон Адамс, впрочем, был отнюдь не единственным, кто считал Пейна автором, не столько просвещающим, сколько смущающим умы. Историки настойчиво констатируют, что Томас Пейн являлся одной из самых противоречивых фигур своего времени. Его работы расходились невиданными тиражами и при этом подвергались сокрушительной критике и преследованиям. Публицист, силой своего пера убедивший американцев провозгласить независимость, соратник Джефферсона и Вашингтона, почетный гражданин молодой Американской республики, один из всего двоих иностранцев, избранных в Национальный конвент во время Французской революции, он был объявлен вне закона на родине, в Англии, чудом избежал гильотины во Франции и закончил свои дни в безвестности в Америке – даже могила его в конечном счёте оказалась утраченной.

Критики Пейна не раз пеняли ему на то, что идеи его не новы и он не создал ничего оригинального. «…Никакой новизны я в этих доводах не нахожу», – писал, обличая «Век разума», Ричард Уотсон, епископ Лландаффский(2). Однако новизну в произведения Пейна привносили не столько идеи, сколько стиль и гениальная чуткость к запросам эпохи – здесь важно было не то, о чём он писал, а то, как, зачем и когда он это делал. Его ключевые работы появлялись в годы революций – то есть в условиях большого накала страстей, стремительно развивающихся событий и необходимости принимать стороны и делать непростые выборы. Заслуга Пейна в том, что в подобной ситуации неопределённости и хаоса он понятным языком очень чётко и убедительно разъяснял простому человеку, в чём состоят его интересы и что мешает этим интересам реализоваться. Его сочинения находили отклик у тысяч читателей – не только образованных, но (что особенно важно!) неподготовленных, из числа ремесленников и рабочих. Пейн демократизировал политику, экономику, философию и богословие, доводя до сведения низов идеи, в течение десятилетий бывшие достоянием интеллектуалов.

Письменное наследие Пейна невелико – это всего два тома. Несмотря на кажущуюся лёгкость пера, по свидетельству современников, писательство было для него тяжёлым трудом. За свою жизнь Пейн создал всего три крупных памфлета: каждый из них, произведя при публикации эффект разорвавшейся бомбы, посеял семена, которым суждено было взойти в XIX и XX столетиях. Выпущенный в январе 1776 г., в условиях уже начавшейся Американской революции, «Здравый смысл» подготовил почву для провозглашения независимости. «Права человека», увидевшие свет в 1791–1792 гг. и адресованные английскому читателю, содержали конструктивную социальную и политическую программу, которая сыграла решающую роль в становлении английского радикализма, а впоследствии и социализма. В «Веке разума», опубликованном в 1794–1795 гг., публицист изложил свои взгляды на религию (главным образом, христианство), Церковь и Библию, тем самым дав импульс весьма разнообразным, порой даже противоречивым тенденциям: от краткого деистического возрождения в США до развития атеизма в рамках английского рабочего движения. Эти три памфлета составляют своего рода трилогию, в которой Пейн поступательно, как бы восходя от простого к сложному, исследует важнейшие общественные начала: государственно-политическое («Здравый смысл»), социально-правовое («Права человека») и религиозное («Век разума»).

Во всех трёх памфлетах так или иначе рассматривается вопрос отношений общества и власти. Общество в политической философии Пейна является альфой и омегой, смыслом и началом всего; власти же отведена вспомогательная роль – обеспечивать нужды и права общества, ни в коем случае на них не посягая. Таков был идеал Пейна, – разумеется, весьма далёкий от действительности, но вполне, с его точки зрения, реализуемый в ходе социальных перемен. Неудивительно, что звезда Томаса Пейна взошла в эпоху великих революций.

Революционер

Томас Пейн родился 29 января 1737 года в городке Тетфорде (графство Норфолк) и был единственным выжившим ребёнком Джозефа Пейна (мастера-корсетника и квакера) и Фрэнсис Кок (дочери адвоката и англиканки). Будучи сыном ремесленника, да к тому же нонконформиста, Томас не мог рассчитывать на университетское образование: проучившись в бесплатной школе до тринадцати лет, он оставил учёбу и до девятнадцати лет трудился вместе с отцом в мастерской. Затем, покинув Тетфорд, он долго скитался по городам юго-восточной и восточной Англии в поисках лучшего заработка: с 1756 по 1768 год он несколько раз сменил род занятий (был моряком, корсетником, учителем, проповедником, акцизным чиновником) и место жительства (Лондон, Дувр, Сэндвич, Маргейт, Алфорд); он женился, но очень быстро овдовел. В 1768 году Пейн осел в Льюисе (Сассекс), восстановился в должности акцизного чиновника, сочетался вторым браком (с дочерью своего домохозяина), и в наследство от вскоре умершего тестя получил табачную лавку. Однако дела в лавке шли плохо ещё при жизни прежнего владельца, а Пейн оказался весьма незадачливым бизнесменом. Что же до жалования акцизного чиновника, то его не хватало даже для небольшой семьи. Зимой 1772 года Пейн предпринял свой первый общественно-политический акт – попытался вручить парламенту составленную им петицию «Дело акцизных чиновников», где говорилось, что равнодушие и коррупция процветают среди сборщиков налогов исключительно из-за бедственного положения последних. Петиционная кампания провалилась, поборник прав акцизных чиновников был уволен со службы, а табачная лавка обанкротилась. К этому добавился развод с супругой. Оказавшись в столь непростой жизненной ситуации, Пейн решил попытать счастья в Новом Свете – в октябре 1774 года он покидает Англию и отправляется в Филадельфию.

Пейн плыл в Америку не с пустыми руками; жизнь в Англии, помимо неудач и лишений, снабдила его творческим и интеллектуальным багажом. В Льюисе он принимал довольно активное участие в политической и культурной жизни городка, был завсегдатаем местного неформального клуба и неизменным участником проводившихся там дебатов. Там проявились его литературные способности – первыми его произведениями были стихи, вероятно, имевшие успех среди членов клуба. Во время своей петиционной кампании, зимой 1772–1773 годов, Пейн жил в Лондоне. Эти несколько месяцев принесли ему полезные связи (в том числе знакомство с колониальным агентом Бенджамином Франклином, чьё рекомендательное письмо открыло перед ним многие двери в Филадельфии), а также имели огромное значение для его образования – он посещал лекции знаменитых в то время естествоиспытателей, популяризаторов идей Ньютона, Дж. Бевиса, Дж. Фергюсона и Б. Мартина. Именно тогда у Пейна сформировался устойчивый интерес к естественным наукам и зародились сомнения в авторитете Священного Писания как Слова Божия – эти два начала спустя двадцать лет дали жизнь «Веку разума».

В Пенсильвании Пейн быстро нашел применение своим литературным дарованиям, устроившись редактором в ежемесячное издание Pennsylvania Magazine. Эта должность открыла ему путь в политические круги Филадельфии, которая с началом работы Первого Континентального конгресса стала эпицентром демократического движения американских колоний. Судя по всему, до прибытия в Новый Свет Пейн не придерживался республиканских взглядов, однако контакты со сторонниками независимости помогли ему сформулировать новое политическое кредо. После битвы при Конкорде и Лексингтоне (апрель 1775 года), знаменовавшей начало военных действий между колониями и метрополией, на страницах Pennsylvania Magazine Пейн регулярно высказывался в поддержку отделения американских колоний от Англии. И наконец в январе 1776 года он опубликовал первый из своих «культовых» памфлетов – «Здравый смысл», которому суждено было стать одним из главных текстов Американской революции и непосредственным предвестием Декларации независимости. На полусотне страниц Пейн очень доходчиво, языком, понятным читателю из народа, объяснил американцам, что институт монархии порочен сам по себе, что связи колоний с английской монархией напрочь лишены сакральной основы и что независимость угодна Богу и сулит американцам неисчислимые блага как политического, так и экономического толка. «Здравый смысл» с его убедительными доводами, простым слогом и искренним пафосом имел феноменальный успех. Вот характерная оценка современника – житель Филадельфии, отсылая своему другу в Лондон экземпляр памфлета, снабдил его следующим комментарием: «Прилагаемый к сему “Здравый смысл” читают люди всех званий и, прочтя его, становятся сторонниками независимости, даже если за час до прочтения не допускали и мысли о ней»(3). Первый тираж разошёлся мгновенно; по приблизительным данным всего лишь за 1776 год памфлет издавался не менее 25 раз.

Америка сделала Пейна республиканцем и революционером: после успеха «Здравого смысла» он продолжил публицистическую деятельность в поддержку революции – характерной для этого периода формой стали серии статей, посвященных, как правило, конкретным вопросам (самой знаменитой из них стали «Американские кризисы» – 16 статей, написанных для поддержания духа сражающейся армии). Пейн принимал непосредственное участие в военных действиях в составе отряда пенсильванских добровольцев и позднее в качестве адъютанта генерала Натаниэля Грина. Он попробовал себя и на политическом поприще, заняв в 1777 году пост секретаря комитета иностранных дел, – впрочем, всего на два года: бунтарский склад личности Пейна плохо вязался с успешной политической карьерой.

По окончании революции Пейн смог посвятить больше времени своему любимому хобби – научным и инженерным изысканиям. Его мечтой была постройка железного одноарочного моста по разработанному им проекту. Пейн опасался, что в Америке ему не удастся реализовать свой замысел – здесь предпочитали строить по старинке, – и решил перевезти свою модель в Европу. В апреле 1787 года Пейн отплыл во Францию, намереваясь провести в Старом Свете всего год. В действительности он задержался в Европе на пятнадцать лет.

Во Франции, а затем и в Англии, куда он отправился, едва заручившись поддержкой своего проекта со стороны Французской академии наук, его ждал радушный приём, новые знакомства (в том числе среди участников политической оппозиции в английском парламенте) и – новая революция. Взятие Бастилии застало Пейна в Англии; его соотечественники реагировали на события по ту сторону Ла-Манша по-разному: кто-то (как сам Пейн) с благожелательным интересом, кто-то – с откровенной враждебностью. К последним относился новый знакомый Пейна Эдмунд Бёрк – политик-виг, известный оратор и публицист, один из лидеров парламентской оппозиции. В октябре 1790 года Бёрк опубликовал свои знаменитые «Размышления о революции во Франции», содержавшие резкую критику революции и ставшие впоследствии манифестом европейского консерватизма. Пейн, искренне изумлённый «отступничеством» человека, которого считал единомышленником (ведь Бёрк поддерживал независимость американских колоний и, сам будучи ирландцем, всегда выступал на стороне угнетённых наций!) незамедлительно взялся писать ответ. Так появился второй крупный памфлет Пейна – «Права человека»; первая часть увидела свет в марте 1791 года, вторая – в феврале 1792-го. Если в первой части Пейн просто рассуждал о социально-политических истоках Французской революции и, полемизируя с Бёрком, отстаивал её принципы, то во второй он предложил развёрнутую программу действий по реализации этих принципов на английской почве. Разумеется, для этого в Британии требовалось свергнуть монархию. Пейн открыто высказывался в пользу распространения Французской революции на Великобританию и Ирландию и находил горячую поддержку среди «английских якобинцев» и ирландских сторонников независимости, для которых «Права человека» сделались «символом веры». Неудивительно, что после выхода второй части «Прав человека» на Пейна обрушились правительственные репрессии – книга была запрещена к печати, а её автор чудом избежал ареста, уехав в сентябре 1792 года Францию.

Революционная стезя Пейна, таким образом, продолжилась, – во Франции, где тем временем пала монархия, он был избран депутатом Национального конвента сразу от четырёх департаментов. Если в Америке и Англии Пейн слыл отъявленным радикалом, то в Конвенте он присоединился к партии умеренных, к жирондистам, среди которых у него имелись друзья и знакомые. Впрочем, Пейн, не знавший французского языка, не мог принимать деятельного участия в работе Конвента, оставаясь в нём скорее символической фигурой. После того как народное восстание 31 мая – 2 июня положило конец политическому доминированию жирондистов, Пейн перестал посещать заседания Конвента. В ожидании ареста он начал работу над новым произведением – «Веком разума».

Две части «Века разума» создавались на протяжении 1793–1795 годов: первую Пейн почти закончил перед самым заключением в тюрьму Люксембург; работу над второй он завершил уже после освобождения (4).

Деист

«Век разума» известен, прежде всего, как «иконоборческое» произведение, да и в целом литературный дар Томаса Пейна – это прежде всего дар ниспровергателя. Вместе с тем памфлет содержит и позитивную программу: Пейн не только изобличает – он проповедует, и предметом его проповеди становится философия деизма, наука как инструмент взаимодействия с Богом, сотворённый мир как свидетельство Его величия и разум как главный дар Всевышнего человеку. После публикации «Века разума» за Пейном незаслуженно закрепилась репутация безбожника, хотя в самом начале публицист весьма недвусмысленно излагает своё кредо: «Я верю в одного бога и не более и надеюсь на счастье за пределами этой жизни»(5).

Пейн констатирует, что «единственная идея, которую человек может связать с именем Бога, есть идея первопричины, причины всех вещей», и добавляет, что человек может открыть для себя Бога лишь посредством разума(6). Рецепт внутренней гармонии для Пейна состоит в неустанном совершенствовании естественнонаучных знаний. Для счастливой старости, по его мнению, нужно, чтобы нас сопровождали неизменные ценности, которые не подвергнутся со временем эрозии. Прожигателя жизни, как и удачливого дельца, в конце пути ждет уныние и разочарование, поскольку и утехи, и богатство преходящи. Неисчерпаемым источником внутреннего покоя может считаться только научное знание: естественная философия, математика, механика. Наука помогает человеку постигать Создателя и бесконечно восхищаться Его творением; научные принципы незыблемы и имеют божественное происхождение.

Один из основных вопросов «Века разума» можно было бы сформулировать так: что является истинным Словом Божьим? Для Пейна ответ вполне очевиден. «Слово божье есть видимый нами сотворённый мир, мироздание; и посредством этого слова, которое никакое человеческое изобретение не может подделать или изменить, бог всегда и всюду говорит с человеком», – убеждённо пишет Пейн(7). Главная антитеза памфлета состоит в том, что Творение Бога (мир с его природными законами) в качестве Слова Божьего противопоставляется творению человеческому (Библии). Сходным образом сотворённый Богом человеческий разум в качестве средства постижения Слова Божьего противопоставляется языкам, сотворёнными людьми. Это принципиально важный момент для понимания антихристианского пафоса Пейна: христианство представляется ему религией, которая вероломно подменила источник духовности, перенеся его с Бога на человека, а проводником духовности сделала не человеческий разум, а Церковь и Библию. Характерно, что Пейн называет христианство «разновидностью атеизма», «религиозным отрицанием Бога», говоря о нём как о религии, в которой человеческое почитается больше, чем божественное. Вместо «истинной теологии» (то есть естественной философии) христианство предлагает верующим «человеческие суждения и человеческие фантазии о Боге».

«Иконоборческая» часть «Века разума» посвящена преимущественно развенчанию Библии. Пейн категорически отказывается рассматривать её как мифопоэтическое произведение (и уж тем более как Слово Божье) и видит в ней лишь сочинённую людьми книгу не слишком высоких литературных достоинств. Библия ненадёжна и как исторический источник: Пейн скрупулёзно разбирает большинство книг, то выявляя путаницу в датировке и хронологии (Книга Иисуса Навина, Книга Судей), то оспаривая авторство (Пятикнижие Моисея, Книга Иисуса Навина, Первая и Вторая книги Царств, Притчи, все четыре Евангелия).

В целях десакрализации Библии Пейн прибегает к весьма характерным приёмам, снижающим тон библейского повествования. Он демонстративно именует евангелистов «сочинитель Евангелия от Матфея (Марка, Луки, Иоанна)», применительно к Новому Завету часто употребляет слова «сказка» и «басня». Он задает неудобные вопросы: если история об избиении младенцев и спасении Иисуса по наущению ангела правдива, то как уцелел Иоанн Креститель? Почему написавший Евангелие от Матфея не раскрывает читателю сцену, где святые восстают из могил (Мф. 27:52–53)? Пейн развенчивает библейские чудеса, давая им объяснения из области законов природы: слепота, поразившая апостола Павла по пути в Дамаск, была вызвана ударом молнии; манна небесная – не что иное, как разновидность грибов. Он заостряет внимание на бытовых или сугубо технических деталях евангельских сюжетов: так, он дважды обращается к теме одежды воскресающих персонажей – были ли одеты или обнажены святые, восставшие из гробов, и во что был облачён воскресший Иисус, когда явился апостолам после воскресения? О высоких материях он рассуждает с практической точки зрения: если человек воскресает в своём же биологическом теле, это означает лишь то, что через некоторое время он снова умрёт. Разве станет стремящийся к подлинному бессмертию уповать на воскресение в столь физически несовершенном обличье?

Приговор Пейна Священному Писанию достаточно суров: Библия полна кровавых жестокостей и при этом не предлагает нового этического кодекса, она неудачно составлена, в ней регулярно встречаются ошибки в датировке и хронологии, а авторство большинства книг вызывает серьёзные сомнения. Пейн не считает, что абсолютно все «сочинители» книг Ветхого и Нового Завета прибегали к злонамеренной лжи – в этом он обвиняет только пророков. В подавляющем большинстве случаев, пишет он, мы можем наблюдать, как из предположения, при известной мере доверчивости, возникает ложь: сначала малая, потом большая, и наконец ложь утверждается в виде факта. В итоге возникает христианская религия, которая «как машина власти… служит интересам деспотизма, а как средство обогащения – алчности попов», порождая в итоге «только атеистов и фанатиков»(8).

Подобно «Здравому смыслу» и «Правам человека», «Век разума» моментально превратился в бестселлер, и по обе стороны Атлантики вокруг памфлета разгорелись нешуточные страсти. До 1800 г. на сочинение Пейна было опубликовано несколько десятков ответов. Заметим, что и в этом случае возмущение критиков и восторги почитателей были вызваны скорее авторским магнетизмом Пейна, чем новизной его идей. Разоблачением ветхозаветной морали и новозаветных чудес или приверженностью унитаризму можно было шокировать читающую публику, но едва ли удивить. К концу XVIII века деизм успел превратиться в мейнстрим, прочно обосновался в мировоззрении интеллектуальной элиты и утратил полемическую остроту. Что касается английского деизма, – а «Век разума» принадлежит именно к его наследию, – то его золотой век давно миновал. Казалось бы, зачем автору, столь чутко воспринимающему дух эпохи, писать столь несвоевременную книгу?

Во многом это было продиктовано личными причинами – потребностью высказаться на тему, волновавшую Пейна ещё на заре его писательской карьеры. Уже цитированный нами Джон Адамс вспоминал, как, беседуя с Пейном, съязвил по поводу ветхозаветных цитат в «Здравом смысле». Пейн же в ответ со смехом произнёс: «Я не верю в Ветхий Завет. Я подумывал было опубликовать свои соображения на этот счёт, но, по размышлении, решил, что отложу это на конец жизни»(9). «Век разума» стал воплощением давнего замысла – своего рода духовным завещанием; не случайно именно в этом сочинении мы находим больше всего автобиографических подробностей и житейских суждений. И тогда возникает новый вопрос: почему религия? Разве мало других тем, более актуальных и более подходящих для прославленного автора, чтобы подвести итог своей биографии?

Ответ очень прост: Пейн замыкает круг. Он приходит к размышлениям о религии, потому что в своё время именно с религии всё началось. Прежде чем стать революционером и деистом, Томас Пейн был квакером.

Квакер

Большинство биографов Пейна в той или иной мере воздают должное квакерскому наследию в жизни и трудах своего героя: резкая неприязнь к церковной и государственной иерархии, пренебрежение титулами и сословными привилегиями, характерная социальная направленность взглядов Пейна наряду с выступлениями против рабства и против казни Людовика XVI – всё это историки склонны приписывать его квакерскому происхождению.
Формально Томас Пейн, как и его мать, Фрэнсис Кок, принадлежал к Церкви Англии (характерно, что в публикациях периода Американской революции он даже подчёркивает своё англиканство). Однако его отец, мастер-корсетник Джозеф Пейн, действительно был членом Религиозного общества Друзей и посещал квакерское собрание Тетфорда. Исследователи не выражают ни малейшего сомнения в том, что Томас сопровождал отца на молитвенные собрания и был хорошо знаком с реалиями квакерской жизни.

В разные жизненные периоды Томас Пейн по-разному соотносил себя с квакерами. Он не причислял себя к Друзьям безоговорочно, но их учение – особенно в поздние годы – рассматривал как мировоззренчески близкое или, по крайней мере, единственное приемлемое для себя из того, что родилось на лоне христианства.

Квакеры сопровождали Пейна на протяжении всей жизни – и в Англии, и в Америке, и во Франции. Из квакерской семьи, например, происходил прославленный генерал Натаниэль Грин, под чьим началом Пейн служил в годы Войны за независимость; квакером был его лучший английский друг, издатель и публицист Томас «Клио» Рикман; квакер Уиллет Хикс, кузен знаменитого Элиаса Хикса, был рядом с Пейном во время его предсмертной болезни. Если же говорить о квакерах как о сообществе, то они представали на страницах трудов Пейна в двоякой роли: как явление религиозное и как явление политическое. Эту разницу сам Пейн определял так: «…квакер религиозный – полезная обществу личность, но квакер политический – сущий иезуит»(10).

«Квакеры политические» стали первыми оппонентами Пейна в годы Американской революции. В январе 1776 года Годовое собрание Филадельфии официально выступило с осуждением «злосчастных раздоров» в американских колониях и выразило надежду на мирное урегулирование. В ответ Пейн опубликовал своё первое полемическое сочинение – «Послание к квакерам», увидевшее свет в феврале 1776 г. как приложение к третьему изданию «Здравого смысла»(11). В своём «Послании…» Пейн напоминает квакерам Филадельфии, что англичане взялись за оружие первыми, что сторонники независимости лишь стремятся «разорвать связь, уже стоившую крови нашей земле», что они «претерпевают тяготы и невзгоды» исключительно во имя «бесконечного и непрерывного мира» и «сражаются, не будучи ведомы ни жаждой мести или завоевания, ни гордыней или страстью»(12). Пейн осуждает оппонентов за то, что они, являясь «религиозными» людьми, вмешались в дела политические и сделали это крайне неуклюже, явно пойдя по неверному пути и не понимая всей сути происходящего. В строках «Послания к квакерам» сквозит откровенное разочарование: примиренчество Годового собрания Филадельфии в представлениях Пейна плохо вязалось с образом «истинного» квакера – бескомпромиссного и решительного сподвижника Джорджа Фокса. Словно заручаясь заочной поддержкой «истинных» квакеров, он приводит обширную цитату из обращения Роберта Баркли к Карлу II, которое предваряло «Апологию истинного христианского богословия», и комментирует ее так: «Обладай вы честной душой Баркли, вы призвали бы своего короля к покаянию: вы бы поведали монаршему злодею о его грехах и предрекли бы ему вечные муки»(13).

«Политические» квакеры фигурировали и в последующих американских публикациях Пейна – по большому счёту отношение к ним не изменилось, разве что тон местами стал более язвительным. Не изменились и основные тезисы Пейна применительно к американским Друзьям: он снова и снова упрекал их в наличии совершенно несовместимых с квакерством двойных стандартов (квакеры «твердят, будто бы ношение оружия нами есть величайший грех, а вот король Британии может утопить мир в крови и уморить голодом, а им, бедным падшим душам, и сказать-то на это нечего»[14]), а во-вторых, в возмутительном «отступничестве… от самих себя»(15).

После того как Пейн покидает Америку в 1787 году, «квакерский след» в его биографии как будто теряется, но лишь на время – чтобы снова отчётливо проявиться в «деистическом» периоде. Публицистические баталии времён Войны за независимость остались в прошлом, а с ними и «политические» квакеры; начиная с «Века разума», на страницах произведений Пейна фигурируют квакеры «религиозные» – то есть «полезные обществу личности». Если в ранние годы Пейна больше вдохновлял квакерский радикализм как таковой, то в более зрелом возрасте он отдает должное квакерской этике и религиозной практике. Пейн-деист уже в ином ключе преподносит и свою квакерскую идентичность. Во-первых, он говорит о своём квакерском происхождении более уверенно: «Я происхожу из семьи этого [квакерского] исповедания, квакером был мой отец…»(16) Во-вторых, он с явной гордостью подчеркивает квакерские истоки своих принципов: «Мой отец был квакерского вероисповедания, и, на моё счастье, я получил исключительно хорошее нравственное воспитание и порядочный запас полезных знаний»(17). Этика квакеров в поздних сочинениях Пейна преподносится в качестве образцовой. Именно высокая нравственность Друзей придает их суждениям вес в глазах Пейна и позволяет ссылаться на их мнение как на авторитетное: «Квакеры, будучи людьми более добродетельными и воздержанными в поведении, чем прочие христиане… не почитают Библию Словом Божьим… <…> Вера в Библию не несёт миру никакого блага, и это подтверждается как распущенностью священников и обывателей, верящих, что она есть Слово Божье, так и добродетельной жизнью квакеров, которые в это не верят»(18).

Этику квакеров Пейн ставит рядом с нравственностью «в высшей степени благородной» – нравственностью Христа, единственного, с его точки зрения, положительного персонажа Писания(19). В «Веке разума» Христа и квакеров объединяет понятие «человеколюбие», которое Пейн выделяет как «основную черту характера» Христа и признаёт достойным уважения у квакеров(20). Пейн не говорит об этом прямо, но, очевидно, что Христос является для него кем-то наподобие истинного квакера – сами квакеры вряд ли стали бы оспаривать подобное сравнение(21). Собственно понятие «человеколюбие» Пейн трактует очень по-квакерски, как бы органично соединяя «внутреннее» и «внешнее», водительство Света и деяния на благо обществу, в полном соответствии с квакерской поговоркой «Пусть говорит ваша жизнь»: «… под [всеобщим человеколюбием] я подразумеваю не только душевную склонность желать добра, но и практическую склонность творить добро. Мы не можем служить Богу так, как служим мы тем, кто не в силах обойтись без нашего служения. Богу наше служение не нужно. Нам нечего прибавить к вечности. Однако нам по силам сделать служение приемлемым для Него, но не посредством молитв, а посредством усилий, направленных на то, чтобы Его создания были счастливы»(22).

Пейну казалось абсолютно естественным то, что деистические плоды его разума питались от квакерских корней. «Религия, исповедуемая квакерами, ближе всего стоит к истинному деизму в отношении нравственности и кротости», – говорится в «Веке разума»(23). Особо подчеркивая, что квакеры были «единственной сектой, которая не практиковала гонений», тем самым выгодно отличаясь от всех остальных христиан, Пейн объясняет это тем, что квакеры – «скорее деисты, чем христиане»(24).

Веру во Внутренний Свет Пейн не разделял, но у его деизма определённо присутствовал ряд общих черт, «богословски» близких квакерству. Намекая на это сходство, он констатировал, что квакеры «не особенно верили в Иисуса Христа, и называют Священное писание мёртвой буквой»(25). В этой фразе Пейн волей-неволей повторял обвинения, постоянно звучавшие в адрес ранних Друзей. Квакеры XVII века не являлись стопроцентными тринитариями: слово «Троица» они употребляли в своих сочинениях крайне редко – в основном с целью напомнить об отсутствии этого слова в Писании; критика догмата Троицы в той или иной форме не раз встречалась в их сочинениях. Пейну как приверженцу унитаризма и противнику идеи Искупления явно импонировал сам факт, что квакерская христология и учение об Искуплении не носили ортодоксального характера, а тринитаризм был более чем сомнителен. Этого было достаточно, чтобы Пейн ощущал идейную близость с квакерским богословием. Сам он, заметим справедливости ради, в противоположность квакерам, верил в Христа исторического, отказывая ему в божественной природе.

В гораздо большей степени Пейна и квакеров роднило отношение к Библии. «Главный принцип христиан, ведомых Благой Вестью, заключен не во внешней букве и не во внешнем законе, записанном и предъявленном, но во внутреннем духовном законе, начертанном прямо в сердце… Однако буква Писания – внешняя, сама по себе она мертва, это лишь высказывание о хороших вещах, а не самые эти вещи», – писал Роберт Баркли в своей «Апологии…»; не исключено, что именно эти слова Пейн, перефразировав, цитирует в «Веке разума»(26).

Основной посыл «Века разума», как говорилось выше, заключался в том, что Библия, будучи творением рук человеческих, не может считаться подлинным Словом Божьим, – нечто в этом роде обнаруживается и у ранних квакеров, полагавших, что настоящим Словом Божьим является не Библия, а Христос. Фокс, в принципе широко прибегавший к цитированию Библии, в молодости довольно резко высказывался против авторитета Писания и в публицистике избегал называть его Словом Божьим(27). То же можно сказать и о ряде других квакерских авторов (Дж. Нейлер, М. Фелл), по крайней мере, в первое десятилетие квакерской истории(28). Характерно, что и Пейн в своём стремлении опровергнуть авторитет Библии как Слова Божьего, и квакеры в своих попытках отстоять приоритет Духа перед буквой прибегали к сходной аргументации в вопросах перевода Библии. В «Веке разума» Пейн уделяет существенное внимание языковой проблеме: изложение Слова Божьего человеческим языком чревато всяческими искажениями, которые усиливаются и множатся с каждым новым переводом Библии. Для Пейна это весомый довод против сакрализации Писания – в самом деле, разве мог Всемогущий вверить Слово столь ненадежному средству как язык! В «Апологии истинного христианского богословия» встречаются созвучные размышления. Далеко не все способны самостоятельно читать, понимать или слушать Писание, подчёркивает Баркли. Глухие, слабоумные, маленькие дети – неужели же им в таком случае отказано в Божьей опеке? Люди неграмотные вынуждены полагаться на тех, кто читает им Библию вслух, – но ведь тут возможны всяческие злоупотребления. Даже если бы все могли читать Библию на родном языке, – это не решает проблемы: «Разве не зависят они от честности и добросовестности переводчиков?» И это при том что среди протестантов нет согласия по поводу переводов, а учёные утверждают, что даже новейшие переводы нуждаются в исправлениях(29).

В пейновской критике Библии мы отчётливо слышим отзвук квакерского вероучения, исключающего всяческое насилие. Неслучайно в «Веке разума» Пейн с таким возмущением обрушивается на Ветхий Завет, изобилующий, с его точки зрения, немыслимыми жестокостями, которые, к тому же, якобы совершаются по воле Божьей. «…Чтобы поверить Библии, мы должны совершенно разувериться в нравственной справедливости Бога… – негодует Пейн. – Чтобы без ужаса читать Библию, мы должны подавить всё, что только есть в человеческом сердце нежного, чувствительного и милосердного»(30). Весьма пренебрежительно отзываясь о Книге Руфи («праздная, аляповатая история»), он тем не менее констатирует, что это одна из лучших частей Ветхого Завета, поскольку там нет убийств и грабежей(31). Ветхозаветные евреи в изображении Пейна предстают как шайка «злодеев и головорезов»: не щадя ни женщин, ни младенцев, они истребляли целые племена, не причинившие им никакого вреда, – и это избранный народ, который должен являть миру «пример благочестивости и человечности»!(32)

Квакерское понимание Библии определяло специфический взгляд на откровение – и здесь мы также находим точку соприкосновения с мировоззрением Пейна. Для квакеров откровение, будучи прямым и непосредственным, не замыкалось в историческом времени Библии и не ограничивалось восприятием определённых избранных людей. Откровение носило непрерывный и практически безусловный характер – оно предназначалось каждому человеку, способному откликнуться на зов Внутреннего Света. Подобную «демократию» применительно к откровению мы видим и у Пейна, который весьма скептически относился к откровению «из вторых рук», фактически составляющему основу Библии(33). Пейн понимал откровение как проявление Божественной воли в отношениях между Богом и человеком, поэтому откровением оно может быть только для того, кому предназначено(34).

У Пейна есть небольшой текст, являющийся своего рода апологией квакерства – открытое письмо «Богослужение и церковные колокола» (1797) члену Совета Пятисот Камиллу Жордану. В этом сочинении Пейн высказывается категорически против восстановления внешних атрибутов католического культа в условиях, когда «столько детей умирает в лечебницах, а пожилых и немощных бедняков – на улицах из-за отсутствия самого необходимого»(35). Письмо буквально пестрит квакерскими тезисами. «Никто не должен зарабатывать себе на жизнь с помощью религии. Поступать так – бесчестно. Религия – это не то действие, которое можно препоручить доверенному лицу…»(36) – это прямая отсылка к публичным нападкам квакеров на «нанятое духовенство». «Мы говорим о религии. Давайте же говорить об истине, ведь то, что не является истиной, недостойно зваться религией»(37), – эти слова буквально отражают одно из самоназваний квакеров: «Друзья Истины». «Религия объединяет людей не ради зрелища и шума. Истинной религии ни то ни другое не нужно»(38), – здесь мы видим чисто квакерское неприятие любых показных форм культа. Сами же квакеры в этом письме приводятся в пример как «единственная из сект, исповедующих христианство», кто вместо того, чтобы внимать духовенству и колоколам, заботятся о благополучии своих бедняков и образовании своих детей.

Вероятно, в последние годы жизни Пейн чувствовал себя квакером больше, чем когда бы то ни было, и находил «в безмолвии смирения больше утешения, чем в молитвенном бормотании»(39). В своём завещании он писал: «Не знаю, позволит ли Общество людей, именуемых квакерами, человеку к этому Обществу не принадлежащему, быть погребённым на его кладбище, но если да или если меня примут [в Общество], то я предпочёл бы покоиться там; мой отец исповедовал эту веру, и я был частично воспитан в ней»(40). Уиллет Хикс, квакер, навещавший Пейна перед смертью, передал его просьбу местным Друзьям, но те ответили отказом, будто бы опасаясь, что последователи Пейна воздвигнут памятник и превратят могилу в объект паломничества, а это противоречило бы квакерским порядкам. Пейн, скончавшийся в июне 1809 г., был похоронен на его собственной ферме в Нью-Рошели, близ Нью-Йорка – спустя 10 лет опасения квакеров сбылись: пылкий почитатель Пейна, английский журналист Уильям Коббет (1763–1835) извлёк из могилы останки с целью увезти их в Англию и воздвигнуть там памятник. Этому намерению не суждено было сбыться, и прах Пейна в итоге затерялся – чего, скорее всего, не случилось бы, удовлетвори квакеры просьбу, переданную Хиксом.

В 1803 г. Пейн, на которого уже обрушилась ненависть тех, кто счёл «Век разума» опаснейшим произведением, а его автора – «безбожником и злодеем», отвечая настоящим и будущим своим обличителям, пишет о себе, как о человеке, который «верит в Бога и не приемлет кровопролития»(41). И эта краткая характеристика, безусловно, выдаёт в революционере и деисте квакера, благодаря которому и революционер, и деист появились на свет.

А. Л. Сагалова, канд. ист. наук

ВЕК РАЗУМА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. МОИМ СОГРАЖДАНАМ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ АМЕРИКИ

Я вручаю нижеследующее сочинение вашему покровительству. Оно содержит мое суждение о религии. Вы отдадите мне должное, вспомнив, что я всегда упорно отстаивал право каждого человека на свое собственное мнение, сколь бы оно ни отличалось от моего. Тот, кто отрицает за другими это право, превращается в раба своего нынешнего мнения, ибо лишает себя нрава изменить его.

Самое сильное оружие против ошибок всякого рода – разум. Я никогда не употреблял и, надеюсь, не употреблю иного оружия.

Ваш любящий друг и согражданин
Томас Пейн

Париж, 8 Плювиоза, второй год Французской Республики, единой и неделимой.
27 января ст. стиля, 1794 г.

Исповедание веры автора

Уже в течение нескольких лет я намеревался опубликовать мои мысли о религии. Я хорошо сознаю трудности, связанные с этим предметом, и из этих соображений отложил его осуществление до более позднего периода моей жизни. Я предполагал, что этот труд будет моим последним приношением согражданам всех наций, причем в такое время, когда чистота мотивов, побудивших меня к этому, не возбудит сомнения даже у тех, кто, может быть, не одобрит самый труд. События, которые произошли сейчас во Франции и привели к уничтожению всего национального института духовенства и всего относящегося к принудительным системам религии и атрибутам веры, не только поторопили меня исполнить мой замысел, но и сделали работу такого рода необходимой, для того чтобы при общем крушении предрассудков, ложных систем правительства и ложной теологии мы не потеряли из виду нравственности, человечности и той теологии, которая истинна.

Несколько моих коллег и сограждан во Франции подали мне пример, изложив избранное ими индивидуальное исповедание веры, и я сделаю то же самое; я сделаю это с той искренностью и откровенностью, с какой ум человека может общаться только с самим собой.

Я верю в одного Бога и не более и надеюсь на счастье за пределами этой жизни.

Я верю в равенство людей и полагаю, что религиозные обязанности состоят в справедливости поступков, милосердии и стремлении сделать наших собратьев счастливыми. Но для того чтобы не предположили, что я вдобавок к этому верю еще во что-то, на страницах настоящего сочинения я высказался, во что я не верю, и указал причины, почему я в это не верю.

Я не верю в религии, исповедуемые еврейской, римской, греческой, турецкой, протестантской или какой-либо другой известной мне церковью. Мой собственный ум – моя церковь.

Все национальные церковные учреждения, будь то еврейские, христианские или турецкие, представляются мне не чем иным, как человеческим изобретением, предназначенным для того, чтобы запугивать и порабощать человечество, монополизировать власть и доходы.
Заявляя это, я не думаю осуждать тех, кто верует иначе. Они имеют такое же право на свою веру, как я на свою. Однако для счастья человека необходимо, чтобы он был мысленно честен перед собой. Безверие не состоит в веровании или неверовании, оно состоит в том, что человек притворяется верующим в то, во что он на самом деле не верит.

Невозможно учесть то нравственное зло, если можно так выразиться, которое мысленная ложь произвела в обществе. Когда человек настолько развратил и проституировал чистоту своего ума, что заявляет о своей вере в такие вещи, в какие он на деле не верит, он готов уже совершить любое другое преступление. Он берется за ремесло священника ради наживы и, для того чтобы быть годным к этому ремеслу, начинает с вероломства. Можно ли представить себе что-либо более разрушительное для нравственности?

Вскоре после того, как я опубликовал в Америке памфлет «Здравый смысл», я понял чрезвычайную вероятность того, что за революцией в системе правления последует революция в системе религии. Преступная связь церкви и государства, где бы она ни имела место, у евреев, христиан или турок, так эффективно запретила, под угрозой различных кар и взысканий, всякую дискуссию по установленным верованиям и основным принципам религии, что до тех пор, пока не будет изменена система правления, эти вопросы не смогут быть честно и открыто поставлены перед миром. Но когда это будет сделано, последует революция в системе религии. Человеческие вымыслы и поповский обман будут уничтожены, и человек вернется к чистой, незапятнанной, девственной вере в одного Бога и ни во что более.